РАЗГОВОР Д'АЛАМБЕРА С ДИДРО


Д'Аламбер. Я признаю: трудно допустить бытие существа,
которое где-то пребывает и не сообщается ни с одной
точкой вселенной; которое непространственно и занимает
пространство, целиком находясь в каждой частице его;
которое существенно отличается от материи и связано с
нею, следует за нею и приводит ее в движение, оставаясь
само неподвижным, воздействует на нее и подвержено всем
ее изменениям,— бытие существа, у которого столь
противоречивая природа и о котором я не имею ни малейшего
представления. Но перед тем, кто отвергает его
существование, встают другие трудности; ведь если та
чувствительность, которою вы наделяете материю, является
общим и существенным свойством ее, то нужно предположить,
что и камень чувствует? Дидро. Почему бы нет? Д'Аламбер.
Трудно поверить этому. Дидро. Да, тому, кто режет его,
точит, толчет и не слышит его крика.
Д'Аламбер. Мне хотелось бы знать, какова, по вашему
мнению, разница между человеком и статуей, мрамором и
телом.
Дидро. Очень незначительная. Из мрамора делают тело, из
тела — мрамор.
Д'Аламбер. Но тело не то, что мрамор. Дидро. Как то, что
вы называете живой силой, — не то, что мертвая сила.
Д'Аламбер. Не понимаю вас. Дидро. Объяснюсь. Перемещение
тела с одного места на другое не есть движение, а только
его действие.
Движение есть и в движущемся теле и в неподвижном.
Д'Аламбер. Это — новый метод воззрения. Дидро. И все же
правильный. Уберите препятствие с пути неподвижного тела,
и оно передвинется. Разредите внезапно воздух, окружающий
ствол этого огромного дуба, и вода, содержащаяся в дубе,
под влиянием внезапного расширения разорвет его на сотни
частиц. То же я скажу о вашем теле.
Д'Аламбер. Так. Но в чем связь между движением и
чувствительностью? Уж не признаете ли вы существование
деятельной и инертной чувствительности наподобие живой и
мертвой силы? Как живая сила проявляется при
передвижении, а мертвая — при давлении, так деятельная
чувствительность характеризуется у животного и, может
быть, у растения теми или другими заметными действиями, а
в существовании инертной чувствительности можно
удостовериться при переходе ее в состояние деятельной.
Дидро. Великолепно. Вы указали эту связь. Д'Аламбер.
Таким образом, у статуи — только инертная
чувствительность, а человек, животное и, может быть,
растение одарены деятельной чувствительностью.
Дидро. Есть, несомненно, такое различие между куском
мрамора и тканью тела, но вы хорошо понимаете, что это не
единственное различие.
Д'Аламбер. Само собой разумеется. Как бы человек ни
походил по внешности на статую, между их внутренними
организациями нет никакого соотношения. Резец самого
искусного скульптора не создаст ни одной частицы
телесного покрова. Но есть очень простой способ
превращения мертвой силы в живую; такой опыт повторяется
на наших глазах сотни раз на день; между тем я вовсе не
знаю случая, чтобы тело переводили из состояния инертной
чувствительности в состояние чувствительности деятельной.
Дидро. Потому что вы не хотите знать. Это тоже обычное
явление.
Д'Аламбер. Тоже обычное? Скажите, пожалуйста, что же это
за явление?
Дидро. Я вам назову его, если вам не стыдно об этом
спрашивать. Это происходит всякий раз, как вы едите.
Д'Аламбер. Всякий раз, как я ем?
Дидро. Да. Что делаете вы, когда едите? Вы устраняете
препятствие, мешающее появлению в продуктах деятельной их
чувствительности. Вы ассимилируете продукты, делаете из
них тело, одушевляете их, делаете их чувствительными, и
то, что вы проделываете с продуктами, я проделаю, когда
угодно, с мрамором.
Д'Аламбер. Каким образом?
Дидро. Каким образом? Сделаю его съедобным.
Д'Аламбер. Сделать мрамор съедобным — это, кажется, не
так легко.
Дидро. Это уж мое дело... Я беру вот эту статую, кладу ее
в ступку и пестом...
Д'Аламбер. Поосторожней! Ведь это шедевр Фальконе. Если
бы это было произведение Гюэ или какого-нибудь другого...
Дидро. Для Фальконе это ничего не значит: за статую
заплачено, а мнение современников его мало трогает, отзыв
же потомства вовсе не интересует его.
Д'Аламбер. Ну, начинайте же толочь!
Дидро. Превратив кусок мрамора в мельчайший порошок, я
ссыпаю его в черноземную, или плодородную, почву,
смешиваю, поливаю, оставляю гнить год, два, сто лет —
время для меня не важно. Когда вся эта смесь претворится
в материю почти однородную, в чернозем,— знаете ли вы,
что я сделаю?
Д'Аламбер. Уверен, что не будете есть чернозем.
Дидро. Нет, но есть какая-то связь между мною и
черноземом, что-то сближающее нас, какой-то, как сказал
бы химик, latus.
Д'Аламбер. И этот latus — растение?
Дидро. Очень хорошо. Я засеваю чернозем горохом, бобами,
капустой и другими бобовыми растениями. Растения питаются
землею, а я питаюсь растениями.
Д'Аламбер. Верно это или нет, но мне нравится этот
переход мрамора к чернозему, от чернозема к растительному
царству и от последнего к царству животных, к телу.
Дидро. Следовательно, я из тела и души, как говорит моя
дочь, делаю деятельно-чувствительную материю, и если я не
разрешаю предложенной вами проблемы, то, во всяком
случае, я очень близок к ее разрешению, ибо вы
согласитесь со мной, что между куском мрамора и
чувствующим существом большее расстояние, чем между
чувствующим и мыслящим существами.
Д'Аламбер. Согласен. И все-таки чувствующее существо не
есть мыслящее.
Дидро. Прежде чем перейти к дальнейшему, позвольте мне
рассказать историю одного из величайших геометров Европы.
Чем сначала было это замечательное существо? Ничем.
Д'Аламбер. Как ничем? Из ничего нельзя ничего сделать.
Дидро. Вы понимаете слишком буквально. Я хочу сказать,
что, прежде чем его мать, прекрасная и преступная
каноисса Тансен, достигла зрелого возраста, прежде чем
военный Латуш стал юношей, молекулы, из которых должны
были формироваться первичные зачатки моего геометра, были
рассеяны в незрелых и хрупких организмах того и другой,
фильтровались вместе с лимфой, циркулировали вместе с
кровью до тех пор, пока, наконец, не поместились в
m`gm`wemm{u для их соединения резервуарах — в половых
железах его отца и матери. Вот это редкостное зерно
сформировано; вот оно введено по фаллопиевым трубам, по
общему признанию, в матку и прикреплено к ней длинным
стебельком; последовательный рост и развитие привели его
в состояние зародыша; вот наступил момент выхода зародыша
из мрачного заключения; вон он рожден, брошен на паперть
Иоанна Круглого, от которого и получил свое имя;
взят из воспитательного дома, вскормлен грудью доброй
стекольщицы, г-жи Руссо; вырос крепкий телом и душой,
стал литератором, инженером, геометром. Как произошло все
это? Благодаря принятию пищи и другим чисто механическим
действиям. Вот в нескольких словах формула: ешьте,
переваривайте, перегоняйте in uasi licito et fiat homo
secundum artem. (в соответствующем сосуде, и пусть
получится человек по правилам искусства (латинский))
И тому, кто стал бы излагать в Академии процесс
образования человека или животного, пришлось бы прибегать
только к материальным факторам, последовательными
результатами действия которых явилось бы существо
инертное, чувствующее, мыслящее, решающее проблему
прецессий равноденствий, существо величественное,
достойное удивления, стареющее, угасающее, умирающее,
разложившееся и вернувшееся в плодотворную землю.
Д'Аламбер. Вы, следовательно, не верите в
предсуществующие зародыши?
Дидро. Нет.
Д'Аламбер. Ах, как это хорошо!
Дидро. Это не согласуется ни с опытом, ни с разумом: опыт
безуспешно стал бы искать эти зародыши в яйце и у
большинства животных, не достигших известного возраста; а
разум учит, что в природе есть предел делимости материи,
хотя мысленно она делима до бесконечности; а потому ни с
чем не сообразно представление о том, что в атоме
содержится вполне сформированный слон, а в атоме этого
слона — другой слон, и так далее до бесконечности.
Д'Аламбер. Но без них невозможно объяснить появление
первого поколения животных?
Дидро. Если вас смущает вопрос о приоритете яйца перед
курицей или курицы перед яйцом, то это происходит оттого,
что вы предполагаете, что животные вначале были такими
же, какими мы их видим теперь. Какая бессмыслица! Ведь
совершенно же неизвестно, чем они были прежде, равно как
неизвестно и то, чем они будут впоследствии. Невидимый
червячок, который возится в грязи, находится, может быть,
на пути к превращению в большое животное, а огромное
животное, которое ужасает нас своей громадой, является,
может быть, случайным, эфемерным произведением нашей
планеты.
Д'Аламбер. Как так?
Дидро. Я сказал бы вам... Но это отвлечет нас в сторону
от предмета нашей беседы.
Д'Аламбер. Так что же из этого? От нас зависит вернуться
или не вернуться к нему.
Дидро. Позволите ли вы мне отступить на несколько
тысячелетий назад?
Д'Аламбер. Отчего же нет? Для природы такие сроки —
ничто.
Дидро. Вы, следовательно, соглашаетесь, чтобы я потушил
наше солнце?
Д'Аламбер. Тем охотнее, что до него другие потухали.
Дидро. Что же произойдет? Солнце потухло. Планеты и
животные погибнут, и Земля превратится в немую пустыню.
Зажгите вновь это светило, и в миг восстановится действие
причины, необходимой для зарождения бесконечной цепи
новых поколений, и я не осмелился бы утверждать,
возродятся или не возродятся, спустя века, современные
нам животные и растения.
Д'Аламбер. Но почему бы одним и тем же элементам,
рассеянным по вселенной, не дать одних и тех же
результатов, когда они соединятся?
Дидро. Потому, что все связано в природе, и кто в своих
построениях предполагает какое-нибудь новое явление или
вводит один из моментов прошлого, тот воссоздает новый
мир.
Д'Аламбер. Глубокий мыслитель не станет отрицать этого.
Но — чтобы вернуться к человеку, которому отведено место
в мироздании,—припомните, что вы остановились на переходе
от чувствующего существа к мыслящему.
Дидро. Припоминаю.
Д'Аламбер. Откровенно скажу, вы очень обяжете меня,
выведя меня из этого затруднения. Я немного забегаю
вперед в своих мыслях.
Дидро. Если бы мне не удалось до конца развить свою
мысль, разве можно было бы на основании этого что-нибудь
возразить против совокупности бесспорных фактов?
Д'Аламбер. Ничего, нам пришлось бы только задержаться на
несколько минут на этом вопросе!
Дидро. И позволительно ли было бы изобретать какой-то
противоречивый в своих атрибутах фактор, какое-то
лишенное смысла слово, чтобы идти дальше?
Д'Аламбер. Нет.
Дидро. Можете ли вы сказать, в чем выражается бытие
чувствующего существа по отношению к самому себе?
Д'Аламбер. В сознавании себя с первого момента
пробуждения своего мышления и до настоящего времени.
Дидро. А на чем основано это сознавание?
Д'Аламбер. На памяти о своих действиях.
Дидро. А что было бы, если бы не было памяти?
Д'Аламбер. Без памяти не было бы осознания себя, так как,
чувствуя свое существование только в момент восприятия,
существо не имело бы истории своей жизни. Его жизнь
представляла бы собой беспрерывный ряд ощущений, ничем не
связанных взаимно.
Дидро. Очень хорошо. А что такое память? Откуда
происходит она?
Д'Аламбер. От определенной организации, которая сначала
растет и крепнет, потом слабеет и в известный момент
целиком погибает.
Дидро. Если существо, которое чувствует и имеет такую
способную к памяти организацию, связывает получаемые
ощущения, создает благодаря этой связи историю своей
жизни и приобретает сознание своего я, то, следовательно,
оно может отрицать, утверждать, заключать, мыслить.
Д'Аламбер. Кажется, так; у меня остается только одно
затруднение.
Дидро. Вы ошибаетесь: у вас остается их гораздо больше.
Д'Аламбер. Но главное — одно; мне кажется, что мы можем
мыслить зараз только об одной вещи, и, чтобы составить —
не скажу: бесконечную цепь рассуждений, охватывающих в
своем развитии тысячи представлений, но одно простое
предложение, нужно, пожалуй, иметь налицо следующее
sqknbhe: предмет должен, по-видимому, оставаться как бы
перед взорами разума все время, пока разум занят
рассмотрением: того или другого из его свойств,
наличность которого он подтвердит или отвергнет.
Дидро. Я того же мнения. Это-то обстоятельство заставляло
меня иногда сравнивать фибры наших органов с
чувствительными вибрирующими струнами. Чувствительная
вибрирующая струна дрожит и звучит еще долго спустя после
того, как ударили по ней. Вот именно такое дрожание,
нечто вроде такого резонанса, необходимо для того, чтобы
предмет стоял пред разумом, в то время как разум занят
рассмотрением присущего ему свойства. Но вибрирующие
струны имеют еще другое свойство: они заставляют звучать
другие струны, и точно таким же образом первая мысль
вызывает вторую, они обе — третью, все три — четвертую и
так далее, так что нельзя поставить границ мыслям,
пробуждающимся и сцепляющимся в голове философа, который
размышляет или прислушивается к своим мыслям в тиши
полумрака. Этот инструмент делает удивительные скачки, и
пробудившаяся мысль иногда заставляет дрожать созвучную
мысль, стоящую с первоначальной в непонятной связи. Если
такое явление наблюдается у звучащих струн, инертных и
отделенных друг от друга, то почему бы не иметь ему места
среди точек, одаренных жизнью и связанных между собою,—
среди фибр, расположенных без промежутков и одаренных
чувствительностью?
Д'Аламбер. Если и это неверно, то, во всяком случае,
очень остроумно. Но я склонен думать, что вы поневоле
наталкиваетесь на затруднение, которого хотели избежать.
Дидро. На какое?
Д'Аламбер. Вы не миритесь с мыслью о существовании двух
различных субстанций. Дидро. Я не скрываю этого.
Д'Аламбер. Присмотревшись поближе, вы увидите, что из
разумения философа вы делаете существо, отличное от
инструмента, нечто вроде музыканта, который
прислушивается к вибрирующим струнам и высказывается
насчет согласованности их звуков.
Дидро. Возможно, что я дал вам повод к такому возражению,
которого вы, может быть, не сделали бы, если бы приняли в
соображение разницу между инструментом-философом и
музыкальным инструментом. Инструмент-философ одарен
чувствительностью, он—музыкант и инструмент в одно и то
же время. Как в существе чувствующем, в нем возникает
сознание звука тотчас же, как только он производит его, а
как животное он удерживает его в памяти. Эта органическая
способность, связывая в нем звуки, производит и сохраняет
в нем мелодию. Предположите музыкальный инструмент,
одаренный чувствительностью и памятью, и скажите, разве
он не будет самостоятельно повторять арии, которые вы
раньше исполнили на его клавишах? Мы — инструменты,
одаренные чувствительностью и памятью. Наши чувства —
клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и
которые часто ударяют сами себя; вот что, по моему
мнению, происходит в музыкальном инструменте,
организованном так, как вы и я. Причиной, лежащей в
инструменте или вне его, вызывается известное
впечатление; от впечатления рождается ощущение, более или
менее длительное, так как невозможно представить, чтобы
оно возникло и замерло в неделимое мгновение; за ним
следует другое впечатление, причина которого равным
образом кроется внутри и вне живого существа, а затем
brnpne ощущение и голоса, выражающие их в естественных
или условных звуках.
Д'Аламбер. Понимаю. Следовательно, если бы этот
чувствующий и одушевленный инструмент был к тому же
одарен способностью питаться и воспроизводиться, он жил
бы и производил бы один или вместе со своей самкой
маленькие одаренные жизнью и звучащие музыкальные
инструменты?
Дидро. Без сомнения. Что же иное, по-вашему, представляют
собой зяблик, соловей, музыкант, человек? И какую иную
разницу находите вы между чижом и органчиком, с помощью
которого чиж научается петь? Возьмите, например, яйцо.
Оно ниспровергает все теологические школы и все храмы на
земле. А что такое яйцо? Бесчувственная масса, пока не
введен туда зародышевый пузырек. А когда он введен туда,
что оно представляет собой? Опять-таки бесчувственную
массу, так как зародышевый пузырек сам по себе является
лишь инертной и простой жидкостью. Что может сообщить
этой массе другую организацию, чувствительность, жизнь?
Теплота. Что создает теплоту? Движение. Каковы будут
последовательные результаты движения? Не торопитесь
отвечать, присядьте, и будем наблюдать за стадиями
развития. Сначала это — колеблющаяся точка, затем —
ниточка, которая растягивается, окрашивается; потом —
формирующееся тело, у которого появляются клюв, концы
крыльев, глаза, лапки;
желтоватая материя, которая развертывается и производит
внутренности; наконец, это — животное. Животное движется,
волнуется, кричит;
я слышу его крики сквозь скорлупу, оно покрывается
пушком, видит. От тяжести голова его качается, клюв
постоянно приходит в соприкосновение с внутренней стенкой
его тюрьмы. Но вот она пробита: животное выходит на волю,
разгуливает, летает, раздражается, бегает, приближается,
жалуется, страдает, любит, жалеет, наслаждается;
оно подвержено таким же аффектам и совершает такие же
действия, как и вы. Будете ли вы вместе с Декартом
утверждать, что это — настоящая, одаренная способностью
подражания машина? Но дети осмеют вас, а философы
возразят вам, что если это машина, то вы тоже машина.
Если вы признаете, что между животным и вами разница
только в организации, вы обнаружите здравый смысл и
разум, вы окажетесь добросовестным мыслителем, но отсюда
сделают против вас вывод, что инертная материя, известным
образом расположенная, пропитанная другой инертной
материей, теплотой и движением, получает
чувствительность, жизнь, память, сознание, страсти,
мысль. И вам придется остановиться на одном из двух
выводов: либо представить себе наличность в инертной
массе яйца скрытого элемента, который ждет процесса
развития, чтобы обнаружить свое присутствие, либо
предположить, что в определенный момент развития этот
невидимый элемент проникает туда через скорлупу. Но что
это за элемент? Занимает он пространство или нет? Как он
проникает туда или развертывается там, не двигаясь? Где
был он? Что делал там или где-нибудь в другом месте? Был
ли он создан в момент, когда понадобился, или существовал
раньше и ждал жилища? Если он был чем-то однородным, то
он был материальным, если же — разнородным, то нельзя
понять ни его инертности до процесса развития, ни его
энергии в развившемся животном. Прислушайтесь к себе, и
b`l станет жалко себя: вы почувствуете, что, для того
чтобы не допустить простого, все объясняющего
предположения — чувствительности как общего свойства
материи или продукта организации, вы противоречите
здравому смыслу и низвергаетесь в пропасть, полную тайн,
противоречий и абсурдных выводов.
Д'Аламбер. Предположение! Легко сказать. Но что, если это
свойство по существу своему несовместимо с материей?
Дидро. А откуда вы знаете, что чувствительность по
существу своему несовместима с материей,— вы, который не
знаете сущности чего бы то ни было: ни материи, ни
чувствительности? Разве вашему пониманию больше доступны
природа движения, его существование в теле и переход из
одного тела в другое?
Д'Аламбер. Не понимая ни природы чувствительности, ни
природы материи, я вижу, что чувствительность — свойство
простое, единое, неделимое и совместимое с делимым
предметом или членом какого-нибудь целого.
Дидро. Метафизико-богословская галиматья! Как, разве вы
не видите, что все свойства, все осязаемые формы, в
которые облечена материя, по существу неделимы? Не
существует ни больше, ни меньше непроницаемости.
Существует половина круглого стола, но не существует
половины круглоты; существует движение в большей или
меньшей степени; но движения как понятия нет в большей
или в меньшей степени; не существует ни половины, ни
трети, ни четверти головы, уха, пальца, равно как
половины, трети, четверти мысли. Если во вселенной нет
молекулы, похожей на другую, а в молекуле нет точки,
похожей на другую точку, то согласитесь, что даже атом
одарен свойством неделимости, неделимой формы;
согласитесь, что делимость несовместима с сущностью форм,
потому что уничтожает их. Будьте физиком или примиритесь
со следствием, когда оно возникло на ваших глазах, хотя
вы и не можете объяснить его связи с причиной. Следуйте
правилам логики и не подставляйте на место одной причины,
которая существует и все объясняет, другую, которая
непонятна, связь которой со следствием еще менее понятна,
которая таит в себе бесконечное множество трудностей и не
решает ни одной из них.
Д'Аламбер. Так что же, если я откажусь от этой причины?
Дидро. Останется признать существование только одной
субстанция во вселенной, в человеке, в животном. Шарманка
— из дерева, человек — из плоти, чиж — из плоти, музыкант
— тоже из плоти, только иначе организованной; но оба они
одного происхождения, одной формации, с одинаковыми
функциями, и ждет их один конец.
Д'Аламбер. Но как же устанавливается согласие звуков
между вашими двумя музыкальными инструментами?
Дидро. Так как животное — чувствующий инструмент,
совершенно похожий на всякий другой одной с ним
конструкции, с одними и теми же струнами, одинаково с ним
подверженный радости, боли, голоду, жажде, болезни,
удивлению, ужасу, то невозможно допустить, чтобы на
полюсе или под экватором оно издавало различные звуки.
Вот почему вы находите почти одинаковые междометия во
всех мертвых и живых языках. Происхождение условных
звуков следует объяснить необходимостью и сродством.
Чувствующий инструмент или животные по опыту узнали, что,
когда они издавали определенный звук, за ним следовал вне
его определенный результат, что, например, другие
ondnam{e им чувствующие инструменты или животные
подходили, уходили, просили, давали, обижали, ласкали, и
все такие результаты связывались в их памяти и в памяти
других с образованием звуков. Заметьте, что люди в
общении между собою прибегают только к звукам и
действиям. А чтобы признать за моей системой всю присущую
ей силу, заметьте еще то, что она считается с той
непреоборимой трудностью, на которую указал Беркли,
выступив против существования вещей. Это был припадок
бреда, когда чувствующий инструмент вообразил, что он
единственный инструмент в мире и что вся мировая гармония
происходит в нем.
Д'Аламбер. По этому поводу многое можно сказать.
Дидро. Это верно.
Д'Аламбер. Например, не совсем понятно, как, согласно
вашей системе, мы образуем силлогизмы и выводим
следствия.
Дидро. Мы не выводим их: все они выведены природой. Мы
только регистрируем соприкасающиеся известные нам из
опыта явления, между которыми существует необходимая или
условная связь,— необходимая в математике, физике и
других точных науках, условная — в морали, политике и
других неточных науках.
Д'Аламбер. Разве связь между явлениями в одном случае
менее необходима, чем в другом?
Дидро. Нет, но причина подвержена слишком многим особым,
ускользающим от нашего внимания колебаниям, чтобы можно
было безошибочно рассчитывать на ожидаемое от нее
следствие. Что обида приведет в гнев вспыльчивого
человека — об этом мы можем сказать с меньшей
уверенностью, чем о том, что какое-нибудь тело,
прикоснувшись к другому, меньшему, приведет его в
движение.
Д'Аламбер. А что вы скажете об аналогии?
Дидро. В самых сложных случаях аналогия не что иное, как
тройное правило в применении к одаренному
чувствительностью инструменту. Если за известным явлением
в природе следует другое известное явление, то
спрашивается, каково будет четвертое явление, которое
следует за третьим, данным природой или вымышленным в
подражание природе? Если длина копья обыкновенного воина
— десять футов, какой длины будет копье Аякса? Если я
могу бросить четырехфунтовый камень, то Диомед должен бы
метнуть целую каменную глыбу. Размеры шагов богов и
скачков их лошадей соответствуют воображаемому отношению
роста богов к росту человека.
Аналогия — это четвертая струна, созвучная и
пропорциональная трем другим, и ее резонанса ожидает
животное; этот резонанс всегда происходит в нем, но не
всегда в природе. Поэтам пет до него никакого дела — и,
однако, от этого он не менее реален. Иное дело для
философа: ему необходимо спросить природу, которая часто
показывает явление совершенно не таким, как он
предполагал, и тогда он замечает, что аналогия ввела его
в заблуждение.
Д'Аламбер. Прощайте, мой друг, спокойной ночи.
Дидро. Вы шутите, но вам приснится этот разговор; если же
он не оставит в вас прочного следа, тем хуже для вас,— вы
будете принуждены придерживаться очень вздорных гипотез.
Д'Аламбер. Вы ошибаетесь: я лягу скептиком и встану
скептиком.
Дидро. Скептиком! Разве существуют скептики?
Д'Аламбер. Что за странный вопрос? Уж не будете ли вы
убеждать меня, что я не скептик? Кто же знает это лучше
меня?
Дидро. Подождите минутку.
Д'Аламбер. Поскорее, мне хочется спать.
Дидро. Я буду краток. Думаете ли вы, что есть хоть один
спорный вопрос, при обсуждении которого у человека были
бы в одинаковой мере веские доводы за и против?
Д'Аламбер. Нет, это было бы положение буриданова осла.
Дидро. В таком случае, не существует скептиков, так как,
за исключением математических вопросов, которые не
допускают ни малейшего колебания, во всех остальных
уместны за и против и никогда нет между ними равновесия;
невозможно допустить, чтобы весы, на которых вы
взвешиваете за и против, не склонялись в ту сторону, где,
по вашему предположению, больше вероятия.
Д'Аламбер. Но я вижу утром вероятие на правой стороне, а
после обеда на левой.
Дидро. То есть утром мы настроены догматически за, а
после обеда догматически против.
Д'Аламбер. А вечером, когда я вспоминаю
скоропалительность своих решений, я ни во что не верю: ни
в утреннее, ни в послеобеденное мнение.
Дидро. То есть вы не помните, за каким из двух мнений,
между которыми вы колебались, остался перевес; этот
перевес вам кажется слишком ничтожным, чтобы фиксировать
прочное суждение, и вы решаете не заниматься больше
такими спорными предметами, предоставить решение их
другим, а самому не вмешиваться в спор.
Д'Аламбер. Это возможно.
Дидро. Но если бы кто-нибудь отвел вас в сторону и
дружески спросил, к какому решению вам, по совести, легче
всего склониться, разве вы затруднились бы ответить и
изобразили бы собой буриданова осла?
Д'Аламбер. Думаю, что нет.
Дидро. Так вот, друг мой, если вы хорошо подумаете об
этом, вы найдете, что во всех случаях нашим истинным
мнением является не то, в правильности которого мы
никогда не сомневались, а то, к которому мы чаще всего
возвращались.
Д'Аламбер. Кажется, вы правы.
Дидро. И мне тоже кажется. Прощайте, мой друг, и memento
quia pulvis es, et in pulverem reverteris. (Помни, что ты
прах и в прах возвратишься (латинский))
Д'Аламбер. Это печально.
Дидро. И необходимо. Дайте человеку, не скажу бессмертие,
а только вдвое большую продолжительность жизни, и вы
увидите, что из этого выйдет.
Д'Аламбер. Что же именно? Но какое мне дело до всего
этого? Пусть будет то, что будет. Я хочу спать. Спокойной
ночи!

Hosted by uCoz